На портале «Память Церкви» опубликованы воспоминания архиепископа Филарета (Карагодина). В своё время владыка возглавлял три епархии, в 1989 году был наместником Одесского Успенского мужского монастыря, а с 1992 по 1995 гг. – ректором Московской духовной академии.
В опубликованной беседе владыка Филарет вспоминает о своём детстве в послевоенной Одессе, где служил священником его отец, о митрополите Сергие (Петрове) и Святейшем Патриархе Пимене, у которых ему довелось многие годы служить иподиаконом, об Одесской и Московской духовных школах, а также о своём епископском служении на Астраханской кафедре в начале 1990-х годов.
"Я, конечно, хотел стать священником. А вот архиереем — не очень. Я был иподиаконом у митрополита Сергия Одесского долгое время, четыре года, а потом был иподиаконом у Патриарха Пимена семь лет почти. Я видел, конечно, как трудно архиереям, какую они нагрузку несли. Тогда же ещё был Совет по делам религий, уполномоченные, сложная была обстановка, всё приходилось согласовывать. Но до Хрущёва было хорошо."
В числе новых опубликованных материалов на портале читайте воспоминания священников и мирян Вологодской, Нижегородской, Тамбовской, Тульской, Ставропольской, Грозненской, Пермской, Иркутской и Барнаульской епархий.
Протоиерей Сергий Резухин, настоятель тульских кафедральных соборов — Всехсвятского, Успенского «Чёрного», Успенского Кремлёвского и Преображенского, благочинный церквей Центрального благочиния города Тулы, заместитель председателя епархиального совета, председатель отдела по социальному служению и благотворительности Тульской епархии, рассказывает о своих знаменитых предках, служивших в царской России, и вспоминает о духовенстве Тульской епархии, с которым довелось общаться его семье.
"Конечно, для всех верующих людей было неким откровением и радостью, что впервые показали по телевизору концерт, посвящённый Тысячелетию Крещения Руси. И вот помню, с какой радостью на всё это смотрел мой папа, который прошёл все эти сложные времена, помнил 1930-е, помнил арестованных архиереев, репрессированных священников – тех собратьев, с которыми он служил, которые ему рассказывали, открывали некоторые потаённые моменты своей жизни. Очень интересный факт: раньше, и я это очень хорошо помню, священники не говорили, что были в тюрьме или ссылке, называли просто «был на курорте». Я ещё удивлялся: «Господи помилуй, сколько же отец Макарий на курорте просидел? Всё говорит, какой-то курорт, курорт…». Я папе говорил: «Что же ты никуда не ездишь, а они все на каких-то курортах были?» Потом папа мне растолковал: «Курорт – это тюрьма!» Они все на этих «курортах» побывали. Так что папа смотрел концерт, не веря своим глазами, помня всех священников, которые «были на курорте», которые сохранили и несли истинную веру. Смотрел, как пел хор отца Матфея (Мормыля). И, конечно, просто было ликование от того, что какая-то надежда появилась, что всё-таки вера православная будет процветать, что люди, конечно, обратятся к Богу, и всё-таки храмы будут открываться. Такая вот была надежда!"
Протоиерей Александр Мякинин, клирик храма в честь Вознесения Господня Нижнего Новгорода, вспоминает о церковной жизни Нижнего Новгорода 1970-х годов, об общении православных семей в эти годы, о священнослужителях и искренне верующих мирянах, повлиявших на выбор жизненного пути.
На Рождество устраивали детские ёлки: выбирали дом одной из семей, все вкладывались в трапезу, в ёлку, в игрушки, в подарки, в этот общий сбор, а потом делали для своих детей Рождественскую ёлку. Я помню эти ёлки: я читал там стихи, которые нужно было достать. Это были не просто новогодние стихи – это была духовная поэзия о родившемся Христе. Нужно было выучить стишок, рассказать перед ёлкой, получить какую-то сладость, подарок, потом поучаствовать в трапезе, и всё это нас сближало. Всё это нас укрепляло в том смысле, что этот безбожный мир, который на нас давил, всё-таки вынужден был уступать перед этим соборным, консолидированным, пускай маленьким, но православным обществом.
Сумина Татьяна Ивановна, ризничая Успенского кафедрального собора г. Бийска Алтайского края, делится воспоминаниями о подвижниках веры – священниках и мирянах города Бийска, трудившихся в храме в годы хрущёвских гонений, а также рассказывает о жизни своей матери, ставшей свидетельницей репрессий в послереволюционные годы."Дедушку расстреляли. В те времена, в 1920-е годы, их всю семью из дома выгнали, мамину семью. Дедушку забрали, а мама тогда ещё маленькая была, на стульчике сидела. – «И помню, – говорит, – как я им руки кусала». И всю жизнь помнила, как выбросили всех на улицу. Одиннадцать человек детей выбросили! Брата старшего посадили, расстреляли потом. Отца расстреляли. Они спустились в погреб, там брат, помладше который, разжёг костёр, и вот над этим костром грелись. Травку ели, из лебеды суп варили. Маленькие дети все умерли. А потом, когда уже прошло сколько-то времени, маме кто-то сказал: «Ты напиши, узнай, где Ефим, где брат, где папа наш». Она написала письмо, а ей пришёл ответ на тоненькой папиросной бумажечке, тогда были такие: «Если будешь спрашивать, пойдёшь туда же». Мама никогда не вступала ни в пионеры, никуда. Вела жизнь очень строгую."
Казакова Евгения Альбертовна, директор Тамбовского областного народного музея образования, рассказывает о своей бабушке, Соколовой Анне Петровне, всю жизнь проработавшей старшей операционной сестрой и ассистировавшей святителю Луке (Войно-Ясенецкому).
"Когда приехал архиепископ Лука и стал возглавлять госпиталь, бабушка брала папу с собой на работу. И здесь архиепископ Лука его увидел и спросил: «Чей сей отрок?» Бабушка ему сказала: «Батюшка, это вот мой. Вот такая получилась неприятная история с ним». Он посмотрел и дал задание солдатам, раненых солдат было много на выздоровлении, нужно было кому-то следить за таким отроком. Папа был очень шустрый, очень подвижный, всегда всю жизнь с юморком. Ему привязали маленькое детское ведёрко к руке и каждый день по ложке песочка ему добавляли. Так растягивались мышцы, чтобы все хватательные рефлексы вернулись."
Козловская Ольга Амировна, уроженка Иркутской области, в годы перестройки узнала, что в её роду была династия священнослужителей и, в течение двух лет кропотливо исследуя архивные документы, собрала информацию о жизни своего прадеда, протоиерея Александра Старцева, репрессированного в 1930-е годы.
"Моя бабушка в семье протоиерея Александра, у которого было четверо детей, была третьим ребёнком. Первый сын, Илья, учился в семинарии. Началась гражданская война, и он ушёл в армию Колчака. Потом Валентина, потом моя бабушка и младший Дмитрий, он умер, когда отец Александр был на Русско-Японской войне. И бабушка была из этой семьи, очень набожной, воцерковлённой. Но она, видимо, была напугана репрессиями, которые прошлись по ней и по отцу. Протоиерея Александра дважды арестовывали. Сначала – в 1925 году, тогда ему дали 5 лет, но он эти 5 лет в концлагере где-то под Иркутском не отсидел, а отсидел меньше, его выпустили. Но в 1938 году его расстреляли."
